Автор: Сасори-но-Менгеле
Бета: Drunky Monkey
Пэйринг: Дазай/Акутагава
Рейтинг: NC-17
Жанры: слэш, хёрт/комфорт, ангст, драма, АУ
Размер: мини
Статус: завершен
Саммари: Для Акутагавы подобное казалось странным. Незнакомое чувство ставило в тупик, разъедающей кислотой проникало сквозь привычное одиночество. Пугало, било под дых и неровной строчкой ложилось на ткани. Дазай ощутимо наслаждался этим, заставляя Акутагаву злиться. Для уличного одиночки понимание означало что-то близкое к смерти.
Публикация: спросить
Посвящение: Акаши-ччи~ и огромное спасибо бете, которая героически держится
Примечания автора: почти 5к концентрированной боли; ООС Шредингера, испорченное сюжетом порно
читать дальшеАкутагаве было четырнадцать, когда он впервые попался. Копы лишь разводили руками, смятенные внутренними противоречиями. Профессиональный долг вступал в непримиримую борьбу с жалостью к ребенку, укравшему пакет молока в ближайшем супермаркете. Акутагаве нездоровилось: щеки пылали кармином, лоб жег руки, а губы – сухие, бледные, едва шевелившиеся. К нему вызвали доктора, однако Акутагава его не дождался.
Он сбежал, вскрыв замок клетки язычком ремня и протиснувшись в вентиляционный люк в туалете. Тощий, с острыми коленками и локтями, он мог, наверно, протиснуться даже сквозь замочную скважину. Или перепрыгивать турникеты под надежной защитой широких спин прохожих.
Так он пробрался на станцию и сегодня, где вскочил в первый подошедший поезд. Акутагава оперся спиной о поручень, ладони тщетно пытались скрыть смешавшийся с больными стонами кашель. Перед глазами бились черные мушки, и, поразмыслив, Акутагава вылез на следующей остановке. Ее название он также не запомнил.
Какая разница, где подыхать, если в запасе не более шести лет? Акутагава Рюноске твердо знал, что умрет, так и не достигнув совершеннолетия. Болезнь, продуваемые улицы и одиночество добьют его, достаточно единожды уступить. Он все равно не доживет до двадцати. Но, разумеется, он не позволит смерти забрать себя без боя. Пока он мог идти, просовывать руки в чужие карманы, он побеждал новый день. Бороться, пока тело не начнет распадаться, сгнивая, – главный урок, который он вбил в свою голову.
Работа в офисе, белые рубашки, семья, горячие ужины и пенсии – всего этого он не увидит, если не придумает, как переломить хребет судьбе. Странно и спокойно Акутагава радовался этому: он точно знал, каким чудесам нет места в жизни.
«Требуется раскройщик».
Лаконичное объявление ворвалось в сознание случайно. Первые секунды Акутагава смотрел на лист бумаги, приклеенный к двери обычным скотчем, с недоверием. Он даже поковырял бумажку пальцем. Настоящая.
Акутагава толкнул тяжелую дверь от усталости и отчаяния. Он мог положиться только на себя. С Гин они не виделись около месяца, разойдясь по разным районам Йокогамы, и, наверно, не увидятся еще дольше – ведь Гин никогда не попадалась.
– Иди домой, мальчик, полечись, – отмахнулся от него портной, выслушав сбивчивую, отчаянно боровшуюся с кашлем, речь. – Ты насквозь больной.
– У меня нет денег на лекарства, – серьезно ответил Акутагава.
Портной пожевал губы, недоверчиво глянул на него поверх очков и вздохнул.
– Ели попробуешь что-нибудь спереть…
Но Акутагава не собирался пробовать. Больной, усталый, он нуждался в месте, где ему позволят зализать незаживающие раны. А после – прощай, район Аоба, здравствуй, теплый Минами. Засветившись перед копами, он потерял право ошибаться.
Портной не пожалел о своем решении.
Акутагава учился быстро. Он узнал, что жаккардовая ткань – блестящая, с матовым узором. Диагональ на основе льна и джинсы шла с левого нижнего края направо. Быстро привык, что тонкий шелк выскальзывал из рук, а следом за ним слетали и разметочные линии. Понял, что хлопчатобумажные ткани следует старательно утюжить перед раскройкой. И еще множество других мелочей, с которыми столкнулся в первые дни работы.
А по вечерам он бродил по станциям, черная тень переходов с высокими полукруглыми сводами. Люди всегда торопились – напряженные, уставшие, не отрывавшие взглядов от своих телефонов. Погруженные в бесконечный поток информации, они забывали о реальности, позволяя пальцам Акутагавы опустошать карманы и болтавшиеся на плечах сумки, рюкзаки. Даже в Минами ему потребуется стартовый капитал.
Спустя четыре дня температура наконец отступила, позволив Акутагаве проработать полный день. Портной ушел пораньше, пробормотав что-то про жену и терияки. Акутагава недоверчиво приподнял брови: ему оставили ключ от входной двери, множество колющих предметов и таинственную жестянку, которую портной старательно прятал (под половицами своего стола). Акутагава торопливо вытащил ее и осмотрел.
Замок цилиндрический, со штифтами – достаточно подтянуть их. Крючков в ателье не было, и Акутагава пошел на хитрость, сплавляя друг с другом булавки. Их пластиковые шарики-головки размягчались под температурой утюга, и оставалось лишь вонзать острые кончики. Своеобразная цепочка из булавок. Особо упрямым Акутагава угрожал пламенем зажигалки и, увлекшись, чуть не попался.
Звон дверного колокольчика – святое изобретение! – оповестил о появлении клиента. Акутагава торопливо спрятал самодельную отмычку под стол и посмотрел на него. Высокий мужчина с вьющимися волосами. Из-под рубашки пробивались бинты, оплетавшие руки и шею. Взгляд – устало-серьезный, и Акутагава знал, что это глаза смертника, отсчитывавшего последние дни. Сколько же отвел себе клиент?
Когда тот подошел ближе, протягивая сложенное твидовое пальто, на Акутагаву дохнуло дорогим запахом, каждая нота которого кричала о цене. Но гораздо сильнее пахло опасностью, ядовитым туманом растекавшейся по ателье. Не коп, не детектив, слишком богатый для обычного клиента – кто же он?
– Пришей пуговицу, – безразлично бросил мужчина, даже не глядя на Акутагаву.
От рукава и правда отвалилась крепежная пуговица, которую клиент швырнул на стол. Он беззастенчиво уселся на один из обитых мягким фетром стульев и закурил. Отсутствие пепельниц его совершенно не волновало. Подобную вольность могли проявлять немногие черно-серые тени города, цепные псы границ, те, кого Акутагаве удалось избежать лучше, чем копов. Но спросить клиента напрямую он не осмеливался, ограничился шмоном карманов. Пальцы нащупали шелковый платок, зажигалку, складной нож, мелочь и смятые бумажки – на ощупь, чеки из недорогих магазинов.
Неожиданно клиент усмехнулся, от чего Акутагава вздрогнул. Колкий, испытующий взгляд не обещал ничего хорошего, вместе с иглой впивался в кожу ладони и призывал к ответу. Акутагава кашлянул и отвел глаза.
– Что-то не так?
– Ничего, – кивнул клиент, стряхивая пепел. Тот падал грязными снежинками, и, казалось, осквернялось все вокруг. Курение никогда не казалось запугивающим – до сегодняшнего дня. Клиент заставлял усомниться в этом: сигара обещала прижечь до смертельной раны любого, кто посмеет помешать ее хозяину. Тот затянулся и заговорил: – Что ты здесь делаешь?
– Работаю, – коротко бросил Акутагава, протаскивая нить сквозь игольное ушко.
– Такие как ты не орудуют иголками, не та масть, – усмехнулся клиент. – Вот ткань да, пригодится. Ширму-то надо чем-то накрывать. Колесник или крот?
Акутагава судорожно сжал рукав пальто. Худшие подозрения подтвердились, заставляя сердце рухнуть вниз, растечься безвольной жижей у ног. У Акутагавы практически не было страхов – за исключением необъяснимого ужаса перед Портовой мафией, и с каждым движением руки, блеском быстро мелькавшей иглы и щиплющим глаза тяжелым дымом он преодолевал его.
Клиент нахмурился и, поднявшись со стула, подошел. Теперь их разделял широкий, но такой ненадежный стол, и Акутагава отчетливо видел раздражение на уставшем лице.
– Невежливо игнорировать вопросы старших.
Упрямство порывалось схамить в ответ, но здравый смысл брал вверх, позволяя Акутагаве ответить:
– Я предпочитаю метро. Людей больше, все уставшие и невнимательные.
А игла продолжала мелькать в бледных пальцах и ткани, слабое успокоение для встревоженного Акутагавы. Он старался выглядеть спокойным, даже соскреб с измотанной души силы для слабой улыбки. Ведь если хочешь выжить – никогда не показывай, настолько напуган. Даже члену Портовой мафии, который знает о лжи и обмане все.
Все же это была маленькая победа. Клиент больше не курил, его глаза смотрели внимательно, оценивали работу Акутагавы. Вопреки ожиданиям, чужое внимание не раздражало, оно согревало ненавязчиво, притупляя тревогу. Забавным казалось, что столь смешанные чувства вызывал один и тот же человек.
Вскоре Акутагава закончил работу. Закрепив нить на изнаночной стороне рукава, несколько раз дернул пуговицу – та держалась крепко. Он свернул пальто в два раза и с поклоном протянул его клиенту. Тот задумчиво хмыкнул, но ничего не сказал. Его руки, оплетенные кольцами бинтов, ловко расправили пальто и накинули на плечи.
– Как тебя зовут? – ленивый вопрос, заданный словно из вежливости.
– А… Акутагава Рюноске.
Снова накрыл тяжелый кашель, который заставил клиента нахмуриться. Акутагава торопливо отвернулся, стыдясь собственной слабости. Легкие выворачивались на изнанку уже почти шесть месяцев, но кого это волновало? Безразличным оставался и Акутагава, для которого болезнь – лишь способ перестать вглядываться в чужие жизни и мечты.
На стол монеты упали с глухим звоном, а сверху – брошены купюры. В деньги Акутагава впился жадным взглядом, и губы клиента исказила очередная усмешка.
– А ты предсказуемый.
Он уже повернулся, чтобы уйти, но Акутагава, взбудораженный, окликнул его:
– Постойте… Кто вы?
Повисшая пауза показалась Акутагаве резиновой: она послушно нагревалась, растягивалась, а после, стремительно отскочив, с силой била по носу – как рогатка.
– Дазай.
Больше он не оборачивался, а дверь открыл с пинка, оставляя Акутагаву в смятении. Эмоции путались, непривычно наслаиваясь друг на друга, и единственная четкая мысль в сознании: «Этому человеку чертовски идет его пальто». Про шкатулку он больше не вспоминал.
Дазай оставил щедрую плату, в разы превышающую стоимость починки. Акутагава не устоял перед соблазном, ссыпал монеты в карман. А после закрытия ателье не свернул в сторону метро. Его неумолимо тянуло в другое место, откуда он вышел с объемным пакетом. Впечатленный, Акутагава купил черное пальто: приталенное, с высоким воротом, чуть широковатое в плечах. Первая вещь, которую он себе позволил за долгие месяцы.
Спустя пару дней Дазай зашел снова, и Акутагава понял, что к нему присматривались. Теперь бежать стало поздно. Он слышал, многие просили защиты у Портовой мафии, кладя на алтарь свои сердца. Гниль быстро и искусно оплетала их, а изнутри прогрызал путь червячок сомнения – но потом всегда было поздно. Из цепких рук мафии не уходил никто.
Дазай приходил в обеденный перерыв, когда портной уходил к жене. Они жили через два дома от ателье, и он ежедневно, с часу дня до двух, проводил время с семьей. Чтобы вернуться счастливым, раздражая Акутагаву: противно отдавалась старая, постепенно засыхавшая зависть. Но стоило появиться Дазаю, все забывалось – под внимательным взглядом коньячных глаз и тугим, напряженным молчанием.
Дазай никогда не задавал нового вопроса, пока не получал хороший ответ. И от его интереса в Акутагаве постепенно начинало вибрировать незнакомое чувство. Позже он понял, что это была радость. Портной как-то спросил его, что за дела у них с Дазаем, но Акутагава быстро сменил тему. Он понимал, что, знай портной о роде деятельности Дазая, все бы сильно усложнилось. Иметь в клиентах мафиози опаснее, чем карманника-раскройщика.
Но гораздо труднее – быть на прицеле у мафиози. Дазай заставлял Акутагаву раскрываться, и у того хватало смелости не перечить. Умереть до двадцати и сдохнуть в четырнадцать – далеко не одно и то же, особенно если изо дня в день принуждать себя жить. Возможность продолжать дышать – единственный подарок, от которого он не мог отказаться.
И так Дазай узнал, что Акутагава никогда не влезал в квартиры, но взламывал дешевые ларьки или обчищал карманы. Если не прыгать выше головы, больше шансов остаться на свободе. Точки следовало менять хаотично, бессистемно. Работать в паре – неэкономично, намного выгодней выходить на контакт с барыгами. Изредка – случайные знакомства, позволявшие провести ночь-другую в нормальной кровати. Или хотя бы просто не под дождем.
Отмычек у Акутагавы не водилось. Он был бездомный, никому не нужный – такие всегда на прицеле у копов – и требовалось оставаться чистым. Акутагава орудовал язычком ремня, тонкой спицей и проволокой. Если замок попадался капризный – мастерил крючки. Для дисковых кодовых замков брал вырезанную из пивной банки пластину, которая путем хитрых манипуляций позволяла подцепить дужку. Дазаю понравился последний метод – по его губам скользнула усмешка.
О себе Дазай говорил с неохотой, чувствовалось колючее недоверие. Он предпочитал ничего не значащие мелочи и вопросы. Акутагава учился находить третье дно в каждом слове, чтобы Дазай постепенно, лениво-неохотно, становился реальным. Не членом Портовой мафии, но человеком. Акутагаве не так давно довелось увидеть рекламу 3D-принтера, который магическим образом, с ворчливым шумом, превращал схемы в трехмерные модели. Так и образ Дазая постепенно обрастал новыми деталями, которые Акутагава не осмеливался уточнять у Дазая настоящего.
И все же они понимали друг друга – интуитивно, неосознанно. Для Акутагавы подобное казалось странным: зная о друг друге чуть больше, чем ничего, они, казалось, прожили вместе жизнь: с первого вдоха и до смертельного хрипа. Незнакомое чувство ставило в тупик, разъедающей кислотой проникало сквозь привычное одиночество. Пугало, било под дых и неровной строчкой ложилось на ткани. Дазай ощутимо наслаждался этим, заставляя Акутагаву злиться. Для уличного одиночки понимание означало что-то близкое к смерти.
– Я хочу испытать тебя, – наконец сказал Дазай.
Акутагава плотно сжал губы и кивнул. Он знал, что все шло именно к этому, – тест на профпригодность, ничего лишнего – и готовился: собрал набор самодельных отмычек, подсобных средств и вскрыл несколько газетных киосков. Пару раз возникал соблазн испытать силы на чем-то более серьезном, но приходилось напоминать себе о правилах.
– Если впечатлишь меня, то получишь шанс присоединиться к Портовой мафии, – продолжил Дазай, и Акутагаву внезапно накрыло два важных вопроса: какая судьба ждала тех, кто не смог пройти отбор, и почему Дазай заинтересовался в обычном карманнике-взломщике?
В качестве первого экзаменационного задания Дазай предложил взломать его машину. Он знал, что Акутагава не работал с такими замками и специально испытывал его, наслаждаясь проступившей на лице растерянностью.
Акутагава думал долго, прежде чем его осенило. Он вытащил из кармана тугой моток проволоки, на конце которой сделал небольшой крючок, напоминавший рыболовный. Следующие десять минут ему хотелось забыть навсегда: стоя на коленях перед дверцей, он нервно сопел, заходился в приступах кашля и пытался отогнуть оконный уплотнитель, а Дазай, сидевший на капоте, с ироничным удовольствием наблюдал за ним.
Наконец, отогнув уплотнитель, Акутагава просунул проволоку в салон и подцепил дверную ручку. Долгожданный щелчок позволил ему облегченно выдохнуть и открыть дверцу.
– За это время я мог трижды вызвать полицию, – покачал головой Дазай. – Недостаточно быстро.
– Я никогда не…
– Это не оправдание, – жестко сказал Дазай и спрыгнул на асфальт. Он нырнул в салон и похлопал по спинке переднего сидения. – Садись.
– Куда ты собираешься отвезти меня? – с подозрением спросил Акутагава.
Дазай нахмурился и провернул ключ зажигания. Ждать он не был намерен, а Йокогама полна талантливыми карманниками. Акутагава, подавив вздох, открыл дверцу и пролез на переднее сидение, чувствуя себя непривычно доверчивым.
– Пристегнись, – безразлично бросил Дазай.
Акутагава вопросительно посмотрел на него. Вместо ответа – недовольный пояснительный жест. Ремень удавкой сжимал грудную клетку, и первое время Акутагава недовольно ерзал и дергал его, пока они не остановились у Макдональдса. Дазай купил ему два гамбургера. Про питье он то ли забыл, то ли не вспоминал сознательно, но Акутагава не жаловался.
За весь день Акутагава получил двадцать заданий, но ни с одним, по мнению Дазая, не справился. Слишком медленно, неаккуратно, безыскусно – в каждом брошенном слове чувствовалось недовольство. Обидно было из-за домофона – код подобрался со второй попытки. Оказалось, достаточно присмотреться к истертым клавишам и, для проверки, набрать сервисную.
Дазай также свозил его в фирму по производству замков – очевидно, опекаемой мафией, – и требовал, чтобы Акутагава разбирал и собирал замки: цилиндровые, навесные, магнитные, сувальдные… После сотого замка Акутагава действовал на автомате, устало шевеля губами. Требовалось проговорить устройство каждого экземпляра – Дазай спрашивал жестко.
Обслуживавший их продавец смотрел на Акутагаву с презрением. Он лениво перекатывал во рту жвачку и с фырканьем подавал новые замки. Один из экземпляров второй сотни выскользнул из немевших пальцев Акутагавы, с грохотом устремляясь вниз. Казалось, к светлой плитке устремилась чугунная баллистическая ракета.
– Дилетант, – фыркнул продавец, наклоняясь за замком. Когда он выпрямился, его встретил хмурый взгляд Дазая.
– А вот это уже судить не тебе.
Он кивнул Акутагаве и повернулся, чтобы уйти. Странное обучение закончилось, но мотивы Дазая продолжали прятаться за его тенью. Что он разглядел сквозь многочисленные барьеры Акутагавы? Не мастерство, не информатора – Дазай мог быстрее и дешевле купить любого.
В сентиментальность Акутагава не верил. Чужая жизнь, до которой не дотянуться, проносилась быстрым потоком, напоминая о собственной бесполезности. Акутагава – зловредная мошка, которую Дазай давно должен был раздавить.
Он дал задание – последнее на этот раз.
– Ты должен вытащить любую вещь из моего кармана, – сказал Дазай, и его слова ударили серпом по шее. – У тебя есть шестьдесят минут.
Акутагава знал, что этого – безумно мало. Дазай – не уличный зевака или уставший клерк; от него не ускользнет ни малейшее движение. Он всегда собран – бесконечно натянутая стрела, тугая пружина, взведенный курок. Но все же Акутагава следовал за Дазаем – на почтительном расстоянии, чтобы его не выдал кашель, – вглядываясь в обманчиво безмятежный силуэт. Несколько раз Акутагава подкрадывался, но рука так и не осмеливалась скользнуть в чужие карманы.
Рискнул он на сорок пятой минуте, когда Дазай отвлекся на газетный киоск, спрашивая о новых поступлениях. Простенькая ловушка, дошло до Акутагавы позднее, когда Дазай перехватил его запястье.
Липкий страх опутывал тело, удерживал его неподвижным и заставлял вглядываться в бездну глаз Дазая, которая глушила реальный мир и алчно зияла бесконечным разломом. Мертвый бездонный ров звал Акутагаву за собой, и с пересохших губы сорвалось взволнованное согласие.
Как они дошли с Дазаем до этого, Акутагава не помнил. Со дня испытаний прошло несколько суток, и, казалось, можно было расслабиться, но со звоном колокольчика в ателье ворвался знакомый аромат дорогой жизни.
Акутагаву накрыло нервное волнение, сбивавшее дыхание и прорывавшее изнутри грудь, бездна снова ослепила его, и он оказался зажатым в примерочной.
Вблизи Дазай пах еще лучше – чувствовалось свежее тело, дорогой парфюм, пепел сигар и лучшая жизнь, та самая, до которой Акутагава просто не доживет. И это дурным хмелем било в голову, кружило, вело в пляске святого Витта и заставляло падать в цепкие объятья Дазая. Акутагава жался к нему больным, бездомным котенком, облизывал горячие губы, теребил лацканы плаща.
Дазай позволял изучать себя.
Правда, недолго. Дазай не целовал, а жадно, зверски кусал – губы, шею, ключицы. Он сплетал на коже Акутагавы сложный, собственнический узор, и тот не находил сил сопротивляться. Акутагаву бросало в жар и холод, пока руки Дазая требовательно стягивали с него штаны, белье и мяли ягодицы.
Воздух дурманился, сочился похотью и нетерпением.
Акутагава жадно ткнулся носом в шею Дазая, но тот отстранился, недовольно качая головой. На момент Акутагаву охватил страх, что все закончится прямо сейчас, оставляя его со спущенными штанами, бешено колотящимся сердцем и слабостью в теле. Он вцепился в Дазая и, хмурясь, рванул его рубашку. Дергал поочередно пуговицы, которые черным жемчугом сыпались на пол.
– Тебе же потом пришивать, – снисходительная усмешка скользнула по губам Дазая.
– Мне все равно, – коротко бросил Акутагава.
Под рубашкой – бесконечные слои бинтов. Они рвались легко, под напором тревожных рук, обнажая худое, даже костлявое, тело, с рассыпанными по ребрам родинками. Мягкая гладкая кожа. Выступающие ребра ложились под пальцы словно черные клавиши пианино.
Дазай нетерпеливо развернул его, заставляя ткнуться лицом в стену. Он кусал плечи, оттягивал зубами кожу, проходился языком по шейным позвонкам, и Акутагава неслышно стонал в ладонь. Стоны мешались с кашлем, и Дазай предупреждающе щелкал зубами.
Он мог причинить дикую боль.
Но вместо этого позволил Акутагаве облизать свои пальцы – впихнул в рот сразу четыре, заставляя заходиться новым приступом кашля. Вместе со слюной пальцы зачеркнули мокроты, которая вязкой жижей осела на фалангах.
– Сколько тебе? – прохрипел Дазай, расстегивая ремень. Следом – характерный звук потянутой вниз ширинки.
– Чет… Четырнадцать, – задыхаясь, ответил Акутагава.
Перед глазами рябил облезлые обои, но он чувствовал: Дазай ухмылялся. Следующий укус оказался нежнее, по покрасневшей коже виновато прошелся язык, а руки – с длинными ледяными пальцами – раздвинули ягодицы. Меж них скользнул член Дазая – дразня, заставляя сжимать анус в болезненно-волнительном предвкушении.
Тянуще-сладкие мгновения оседали особой пряностью в воздухе, проникали колющей дрожью под кожу и заставляли заходиться новым приступом кашля. А в следующее мгновенье – расслабиться, выдохнуть, принять член Дазая.
Акутагава царапнул ногтями стену. Дазай проникал неторопливо, крепко удерживая его бедра. Казалось, он проявлял заботу. Но его выдавало дыхание – срывающееся, обжигавшееся плечо.
Кто-то однажды сказал, что «в порванной дырке нет счастья» – кровь мерзко засыхала, мешая проталкиваться глубже, а «слезы на лице подстилки – пошлейшее мещанство». Акутагава с тех пор не плакал, даже если вставляли больно, без смазки, вколачивая его в поверхности: стола, кровати, барной стойки, раковины.
Шевельнулись ростки благодарности к Дазаю, который поначалу заботливо ловил и оглаживал руки Акутагавы, но в один момент сорвался. Оступился и полетел вниз, а следом за ним бесконечно долго и сладостно падал Акутагава, путаясь в бинтах, которые безвольными лентами опутывали их обоих.
Оттянув за волосы его голову, Дазай стал толкаться резко, быстро. Акутагаву забило о стену, выступающие тазовые косточки быстро сбились в кровь. А он цеплялся за драные обои, о которые так легко стиралась кожа пальцев.
Удары об стену, прокушенные плечи Акутагавы и исщипанная – наверняка до багряных синяков – спина Дазая. Упиваться болью, чтобы острее торкнуться оргазмом, – такое с Акутагавой случилось впервые. Впервые настолько мучительно-откровенно он доверил себя кому-то другому. И что-то сломалось в сознании, прорвало последний барьер, задавливая лавиной неосознаваемых эмоций.
Стон прервали чьи-то шаги – каблучки стучали недовольно, перекрывая посторонние звуки.
– Здравствуйте? – неуверенно спросил женский голос. – У вас была открыта дверь... И я подумала. может, возьмете заказ в обеденный перерыв…
Их обоих била крупная дрожь – от нетерпения, мешавшегося с неистовым желанием. Насмешливо ласкало нервы чужое присутствие, расходясь мурашками по коже. Дазай вжимал Акутагаву в стену, и тот ловил странное, извращенное удовольствие от шероховатой близости обоев, от ощущения пульсирующего члена внутри себя, от бухающих ударов двух сердец. Он с мольбой забился затылком о плечо Дазая, и тому пришлось зажать ему рот ладонью. Сухая, тяжелая, она не позволяла двигаться, и Акутагава, зажатый между нагревшейся стеной и обжигающим телом Дазая, словно сгорал, поглощенный адским пламенем.
Женский недовольный голос лишь усугублял ситуацию, и Дазаю пришлось крепче перехватывать Акутагаву, предупреждающе кусая за мочку – немой стоп-сигнал, заставивший ненадолго обмякнуть. Молодое тело не могло терпеть так долго, балансируя на опасной, предательской границе с удовольствием. Акутагава сердито цеплялся ногтями за руки Дазая, расчеркивал их светлыми и красными полосами, и его лишь сильнее вдавливало в стену, плющило внутренности и выдавливало последний воздух из легких.
Прошла вечность, прежде чем за дверь вместе с оскорбленным цокотом каблуков выскользнули крохи свежего воздуха и недовольство капризной дамы.
Дазай громко выдохнул, ослабил хватку. Акутагава двинул бедрами навстречу, нетерпеливый, торопливый, насквозь пропитавшийся предоргазменными судорогами. Он алчно подстраивался под ритм Дазая, цеплялся за него и бесконечно хватал губами воздух, которого не хватало и не хватало. Перед глазами взрывалась реальность, заражала безумной лихорадкой, стекала по потным телам свершимся грехом и сдавливала трепыхавшиеся сердца... Когда Акутагава очнулся, по бедру стекала теплая белесая струя, а собственный член обхватывала влажная ладонь Дазая.
На следующий день пришли копы, и Акутагава с трудом подавил желание сбежать, сворачивая столы и накидывая на шею полицейским удавки из батиста, который он раскраивал все утро. К счастью, копы были из другого участка и Акутагаву в лицо не знали. Их интересовал Дазай Осаму. Портной сказал, что его всегда обслуживал Акутагава, и недовольно поморщился.
Копы, переглянувшись, кивнули. Самодовольные и упитанные, они решили, что за возможность перекусить в каком-нибудь Маджи-бургере подросток расскажет им все, позволяя поймать мафиози и получить Орден Восходящего Солнца.
– Итак, парень, не бойся. Мы будем беседовать неофициально, так что ничего страшного, тебя не будут потом таскать по участкам. Давай поговорим о нашем общем друге Дазае Осаму. Ты ведь знаешь его? – непринужденно начал один из копов, лысый, добродушный, усаживаясь на один из принесенных стульев. Его коллега, с длинными болотными волосами, в очках, предпочел остаться на ногах и что-то черкать в синем блокноте. Акутагава знал, что это не к добру, – обычно записывались особые приметы подозреваемых и другие важные мелочи. Так решилась судьба блокнота.
– Это клиент нашего ателье, – послушно ответил Акутагава. Он прятал нервозность за безразличной маской. Одно упоминание Дазая сладко-болезненно ударяло в голову, оглушая множеством вопросов.
– Ателье? – усмехнулся коп. От него дурно несло дешевым табаком и луком, а его взгляд язвительно скользил по облезлым обоям, потертым полам и деревянным оконным рамам.
– Что-то не так? – недовольно осведомился Акутагава.
Строгое покашливание со стороны копа-с-блокнотом удержало от ехидного замечания. Значит, Зануда лидер этого странного тандема.
– Хм, пожалуй, нет, – поджал губы лысый коп. – Меня больше интересует Дазай. Ты ведь знаешь, что это опасный человек?
Акутагава безразлично кивнул.
– И ты должен понимать, что он не будет ходить в подобное место без серьезных поводов.
– Мне он о них не докладывал, – сказал Акутагава, на удивление искренне. Дазай, разочарованный в его воровских талантах, продолжал приходить.
– Хорошо, – кивнул лысый коп и покосился на коллегу. – Куникида-сан, у вас есть вопросы?
– Разумеется, – ответил тот с оскорбленным достоинством. – Мне необходимо знать, что заказывал у вас Дазай.
– Ничего, – пожал плечами Акутагава. – Мелкая починка одежды. Оторванные пуговиц, сломанные замки, протертости на лацканах, пятна грязи
– Грязи? – Куникида внимательно посмотрел на него из-под очков – Или не только?
– Я отчищал несколько пятен от еды: соусы, не более того.
Акутагава снова пожал плечами. Разговор казался бессмысленным, а без официального документа не считался достоверным. Все сказанное Акутагава всегда сможет отыграть назад, но в этом и заключалась главная проблема для копов. Они обхаживали его минут двадцать, цепляясь за каждое подозрительное слово, несвоевременную паузу, недовольный взгляд.
Акутагава также не сказал, что фотографировал Дазая. На честно украденном телефоне не было сим-карты – чтобы не отследили, зато имелась камера – с расцарапанным глазком объектива. Фото получались жуткие, размазанные. Дазай получился практически никак: аккуратная клякса спины, смазанный контур волос и едва заметный дымок от сигары, которыми тот затягивался без стеснения. Еще одна бесполезно-нужная вещь, которую он не отдаст никому.
Акутагаву спас портной, заворчавший, что полицейские сбивают им рабочий график, и Куникиде ничего не осталось, как закрыть блокнот и объявить, что они исчерпали свое любопытство.
– Но мы обязательно будем за тобой приглядывать, – деловито проинформировал он, цепко оглядывая Акутагаву.
Тот кивнул и открыл входную дверь, замирая у нее, точно швейцар. Третьего намека не потребовалось, и копы, извинившись за причиненные неудобства, покинули ателье. Портной покачал головой, с подозрением оглядел Акутагаву, который незаметно сунул под рубашку трофейный блокнот, и велел тому заняться выкройками, подгоняя их под пожелания клиентов.
Пообещав приступить к работе через несколько минут, Акутагава скользнул в туалет. Блокнот был синий и скучный. В нем – сугубо деловые записи, посвященные разным делам, четкие описания теорий и следствий, пронумерованные гипотезы и множество скучных терминов. Акутагава аккуратно вырвал страницы, на которых имелись данные как о нем самом – видимо, сквозь очки Куникида многое разглядел, – так и о Дазае. Возвращать блокнот он, конечно, не собирался, но становиться частью полицейского архива не планировал тем более. И, смыв смятые листы, он вернулся к выкройкам.
Мелькнула мысль, что Дазай оценит его выдержку, но это – утешающий самообман, который позволял без дрожи вернуться к работе. Сверяясь с таблицами размеров и пометками касательно отдельно взятых параметров, Акутагава бесстрастно отмечал на миллиметровке контуры, а сам без конца косился на дверь. Его беспощадно трясло от ожидания, мысли носились по сознанию злыми пауками. Он боялся, что марафон завершится там, откуда он так старательно бежал, и одиночество вновь схватит за горло холодными мрачными пальцами.
Акутагава с отчаянием понял, что сломать его нетрудно. Достаточно дать надежду, а после – разломать ее, позволяя ненужной, мертвой кучкой осесть у ног. Дазай исчез также внезапно, как и появился. Акутагава бессмысленно прочесывал вечерам улицы, проникал на территорию Портовой мафии, но находил лишь недопитые банки с пивом и огрызки бургеров. Изредка – видел ухмылявшихся исполнителей в безликих черных костюмах, но бесшумной тенью скользил мимо. В кармане грелись самодельные отмычки да перочинный нож, но он не указывали путь к Дазаю. Слишком много замков на пути.
Дазай выбил твердую почву из-под ног, толкнул Акутагаву в зыбучие пески, позволяя тонуть и душе, и сердцу. Не самая милосердная участь для подростка, который хранил в потайном кармане таблетки веронала и планировал умереть до двадцати.
А теперь он ждал Дазая. Внутри все обрывалось, дыхание мешалось со стонами, и Акутагава не знал, что с этим делать. В короткие – слишком короткие! – часы обеденного перерыва, он сползал под стол, обхватывал колени руками и выл – в такт громкой музыке приемника и собственной боли, сдиравшей с него не кожу, но безразличие. Он не знал, что привыкать к кому-то настолько больно, и не хотел этого. Но с каждым днем глубже увязал в собственной зависимости. Если привязанность к Гин напоминала глоток талой, потеплевшей воды, к портному – прокисший на жаре кофе с молоком, то Дазай – это вязкий деготь, оседающий резиной на языке.
Он привык быть ненужным, зарастил старые раны, и без конца накладывал новые швы. Но Дазай вспорол их, как капроновую нить, расковырял тонкую кожицу и заставил беззвучно молить о возвращении на круги своя. Пробыв никем и вернувшись обратно, в мир реальных чувств, становишься слишком чувствительным. Ловить каждый взгляд, взвешивать брошенную фразу, цепляться за часы – как единственный источник реальности. Те стучали бесперебойно, единственная стабильность в жизни Акутагавы.
В редкие минуты забытья он чувствовал все притупленно, а на мир смотрел через грязное запотевшее стекло. Порой злобно, ненавистно щипало глаза, но он забыл, что следовало дальше. Помнил лишь, что слезы соленые и жгли глаза.
Неужели их понимание – взаимоудобная ложь?
Акутагава знал, что такое жгучая обида и что никто не должен знать о ней. Это горечь, которую необходимо проглотить в одиночестве. Он чувствовал себя обиженным ребенком, и, наверно, одна из причин, почему он позволял себе быть им – детство, которое видел лишь за оградами чужих домов. За плечами – то, о чем вспоминать не хотелось. Все воспоминания подернуты пеленой ненависти. Каждое совершенное преступление – ступенька наверх. Быстрее, выше, не оглядываясь, – Акутагава боялся сорваться на самое дно, к харкающим кровью и рвотой нищим, с их руками, покрытыми струпьями, с несвежими телами, от которых несло потом, плесенью и гнилью. У них одна надежда – на пару относительно спокойных ночей за решеткой. Акутагаве было четырнадцать, и он еще не сдался. Просто подготовил запасной план.
Когда Акутагава наконец смирился, что больше не увидит Дазая, то ушел из ателье. Слишком он задыхался, упиваясь своей ненужностью. Он не мог ослабить сдавившую шею петлю, но продолжал идти, не замечая, что веревка натягивалась все сильнее.
На память у него остались портновский сантиметр, набор булавок и распарыватель, которые Акутагава привычно стянул. Кроить ткань он не планировал, но знал, что найдет каждому предмету применение. Сантиметровое стекловолокно тугое, эластичное, легко складывалось в петлю-удавку. Булавки можно использовать для вскрытия мелких замков. А распарыватель – идеальное карманное оружие. Портновский скальпель.
Каждый новый день – вздох облегчения. Если не расталкивать обессиленную надежду, она умирает быстрее и безболезненнее. Акутагава не поехал в Минами, в последний момент резко свернул на соседний путь и запрыгнул в поезд на Канадзаву. Он хотел потеряться среди железнодорожных путей, вглядываясь в пробегавшие за окном пейзажи, но лишь оттянул казнь на год.
Спустя одиннадцать месяцев Акутагава снова попался – на этот раз никакой жалости, только насмешливые жесткие взгляды и бесконечный антрацит деловых костюмов. Стараясь казаться спокойным, Акутагава вспоминал, какую ошибку он мог совершить, и не находил ее. Замок вскрылся легко, сигнализация мурлыкнула и затихла, позволяя нырнуть в прохладный магазин, а, когда он выбрался наружу, его встретило дуло пистолета. За ним – ухмыляющееся лицо и грозное предупреждение.
Акутагава нервно сжимал в кармане распарыватель и вслушивался в шорохи за спиной мафиози. Кто-то шагал сквозь темноту – с уверенной скукой, засунув руки в карманы и чуть сгорбившись.
Акутагава Рюноске знал тысячу способов, как сделать жизнь невыносимой. Он даже привык находить в этом свои знаки: если тебе больно, значит ты еще жив. Если тебя который день гоняет местная банда, значит, ты не слаб. Если на тебя устроила облаву полиция, значит, ты достаточно насолил им. Если ты ненавидишь себя, значит, не все потеряно. Но если ты видишь холодную усмешку Дазая – беги.
Акутагава остался, чтобы вскрыть последний замок.